— Вы могли бы представить себя в другой стране? Особенно в непростые 1990-е.
— Конечно, нет. Вообще, в 1990-е мы могли себя представить в другой стране. Говорят об отсутствии продуктов, но они были, потому что рынок наступил. Их не было в 1980-е и до 1992 года. Когда цены освободили, продукты появились.
В условиях новой России можно было представить что угодно. А в 1990 году было невозможно представить, что ты будешь где-то за границей, хотя занавес открывался. Я впервые побывал в Париже, а точнее, в Валансьене, в 1991 году — на валансьенской регате. Как человек под европейскими санкциями я не сильно горюю. Если суммарно сопоставить месяцы, когда я был в Европе, набежит несколько лет. То есть я много где был, практически везде. Другой вопрос: побывает ли там сегодняшнее поколение журналистов, спортсменов?
— А оказаться во Франции после Советского Союза в 1991 году — какие это ощущения?
— Я просто очумел! Нам дали какие-то карманные деньги. Помню, купил себе плеер. Я был маленький и глупый. Помню, был момент, который меня очень потряс. Я очень хотел привезти маме ананас. Мы никогда не ели ананасы, потому что не было такой возможности.
— А возвращаться в ту российскую реальность в 1991 году…
— Да нормально все было! Там все рушилось, потом ГКЧП. Весело жили! Ух! Было тревожно за будущее, но 1990-м я благодарен. Лихие? Вполне соглашусь. Я же говорил, что съездил на три разборки в составе одной зеленоградской бригады спортсменов. Мне дали какую-то **** здоровую: «Чего делать?» Отвечают: «Беги, дерись». Думаю: «Ой, надо валить отсюда». В итоге получилось так, что я договорился с руководителем организации, а он меня знал с ранних лет. Он меня возил в коляске, маме моей помогал. Таким образом, я стал заниматься другими делами, — цитирует Губерниева «Чемпионат».
